парень с холодцом и хреном
Название: Когда ролевые игры не помогают
Фандом: Кембриджская четвёрка/пятёрка
Пейринг: Гай Бёрджесс/Энтони Блант
Рейтинг: R
Можно читать как оридж Он забросил вещи на полку привычным жестом и сам упал на сидении, уткнувшись взглядом в окно. Поезд тронулся, и вместе с ним тронулись и побежали его мысли, самой своей сутью стремясь обогнать поезд. Каждая из них бежала сначала медленно и нескладно, поскрипывая, когда он примерял иностранные словечки в умственном своём пространстве. Было удивительно простым и недоступным сложить лингвистическое два и два, умножить на скорость ударения языка о нёбо, поделить на размеренное дыхание и уснуть, мерно посапывая в купе. Поезд выдал струю пара, и он терпеливо разжал сцепленные пальцы. Дверь купе скрипнула, будто потягиваясь в игристом зимнем воздухе, помялась и отъехала. Рядом с его парой ног, вытянутых биссектрисой угла купе, присоединилась другая, которая неловким своим углом нарушала почти математическую гармонию его мира. Казалось невероятным, что любой человек, заручившись билетом, мог вот так просто связать свою судьбу с его судьбой на следующие три-четыре часа.
Он скользнул взглядом по случайному своему спутнику. В голове щёлкнуло переключателем о том, что вот, язык его родины плоский и не позволяет никакого рода. Немецкий же скользнул с новой чёткостью, ведь это был именно собеседник, спутник, юноша, студент, наверняка – также сын, брат или даже муж. Он вздохнул и отвернулся к окну: пялиться неприлично, а вот переливать несложные мысли с одного языка на другой весьма увлекательно, как будто подбираешь формулу для единственно верного ответа. Такие, знаете, когда нужно получить четыре с половиной, а там ты уж сам решаешь, с складывать тебе один и три с половиной или отнимать от шести полтора. Как будет полтора на этом языке? Ах, да, вот так, с придыханием. Ему работать здесь два с половиной года, два с придыханием, ведь это большая честь – преподавать за границей, смакуя каждое слово или спотыкаясь об иностранный предлог.
Собеседник его оказался на проверку то ли художником, то ли артистом, то ли искусствоведом: он ещё не дошёл до темы «Искусство», а словарь вместе с потрепанным разговорником покоился в чемоданчике. Собеседник между тем вешал на себя всё новые и новые слова, из чего он смог заключить, что перед ним сидел юноша, студент и кто-то ещё. По-английски собеседник не говорил. Он же не говорил по-испански, и немецкий будто повис между ними как невидимый трос, которые они временами дергали по очереди, надеясь получить обратный сигнал.
Вся эта картина казалась подобием, эхом сигнала, неудачной копией уже известной картиной, и потому у него на языке вертелось не слово, а неприятный осадок, какой бывает, когда хлебнёшь последний глоток кофе. Он поморщился и попытался скрыть своё неудовольствие, но вежливая фраза обернулась против него.
Собеседник предложил выпить то ли чаю, то ли вина, то ли какой-то алкоголь, так что он на всякий случай отказался, чтобы не усугублять собственное своё никчемное положение. Поезд качнул влево-вправо, он вяло куснул щёку и постарался лизнуть раненое место. Собеседник тут же скользнул по его колену рукой. Стало неожиданное неуместно, он стал шарить в памяти в поисках той самой фразы, но лишь вздохнул и указал на безымянный палец левой руки. Он не носил кольца, да и повода никакого не было, а всё же жесты никто не отменял. Собеседник усмехнулся и двинул рукой повыше, сминая клетку штанов.
Неужели можно было вот так просто отвернуться в чужую шею, коснуться чужого воротника и повести плечами? Стоило, право, как-то объясниться, но незнакомец лишь бормотал сплошные прилагательные из испанского языка, рука его давно пустилась в незамысловатое путешествие по его бедру. Стоило прекратить эту игру, но память податливо подкинула картину, как за собеседником хрюкнула щеколда купе. Рука сжала где-то повыше, о чём он затруднялся говорить даже на языке предков. С другой стороны, сложно было представить, что слово могло бы исправить их положение, ставшее вдруг горизонтальным.
Губы пустили влажную тропу по шее, и он поморщился – подобные ходы были ни к чему, вполне можно было обойтись без всех этих танцев и обжиманий в углу. Поезд неловко тормозил, и собеседник отпустил его штаны, глядя скорее недовольно, нежели вопросительно. Он пожал-подёрнул плечами и отвернулся, мазнув взглядом по часам. Близилась полночь, в соседнем купе звенела ложечка о русский стакан чая в подстаканнике на манер Кремля. Он вернулся мысленно к собеседнику, который сел меж его ног и смотрел ещё более недоверчиво, лениво расстёгивая рубашку и себе, и ему заодно. Пальцы пробегали от одной пуговицы к другой, появлялись всё новые слои одежды. Наконец, дошло дело и до штанов, и он окончательно потерялся при виде белизны собственного нижнего белья, кое чаще наблюдал в комоде, нежели на себе. В верхнем ящике, с блестящей ручкой… собеседник залепил ему поцелуем в губы.
Он холодный, руки его ледяные от уличного морозца, на пальто как будто отпечаталась чужая ладонь. От этой мысли собеседник перестаёт быть случайным, мысль утыкается в единственное слово, имя, игра прерывается. Он знал бы, узнал бы это имя, эти волосы, этот ужас ночи в купе множество раз, но выходит совершенно неуместно заявить о несостоятельности их общения. Он не знал больше, как называть человека над собой, потому как претворяться не было никакого толка.
- Уйди, ничего не выйдет.
- Всё же шло совершенно прекрасно!
Одна из рук просочилась ему под бельё, от чего стало щекотно и захотелось прикрыться одеялом, ещё спрятанном в раздаточный пакет.
- Нет, не надо. Очень глупо претворяться, будто мы не знакомы.
Вместо ответа его снова поцеловали, теперь глубже и напористее, как будто пытались с разбегу перепрыгнуть через забор. Он неловко пытался оттолкнуть знакомые, потеплевшие руки, которые почему-то хватались за него, за его одежду, пока губы складывались в привычное «О», обхватившее его член. Что за глупое слово, которое он вдруг знает как будто бы на всех языках мира! «О» забродило туда-сюда, отчего поплыли круги, но всё же было неуютно в купе, где, быть может, кто-то до них предавался вовсе не художественным утехам.
- Может, закончим дома?
Он и сам не уверен, что в сказанном был какой-либо смысл, когда его голос дрогнул и вытянулся дугой. Он сам не решился бы отделять тело над ним от собственного или измерять угол, наклон, ускорение… Ужасно неловко.
- У тебя всё затечёт и будет болеть.
Пара глаз сверкнула на него так, словно… будто… ах если бы он… нет, невозможно. Неимоверно хорошо, словно видишь редчайшие картины впервые, словно вся благодать утра навалилась и придушила своей томностью.
Нужно было куда-то деть руки, которые подрагивали и ходили ходуном самостоятельно, вне тряски поезда, вне покачивания купе и финального вздрагивания «о», превратившегося из заглавного в маленькое. Ложечка замерла, видимо, в том купе допили чай, и он поморщился от столь нехитрой метафоры, изобретённой разнеженным мозгом.
- Знаешь, ты мог бы и вернуть услугу. Я не требую ничего конкретного, мой дорогой, - краткая усмешка мазнула по алевшим губам, - но чрезвычайно невежливо быть эгоистом.
- Невежливо разыгрывать спектакль в общественном месте, - он поспешно заправил рубашку, застегнул жилет, оправил пиджак и уже готов был закутаться в пальто, когда его пальцы накрыла тёплая ладонь. Мысли снова тронулись, заскакали и грозились превратить поездку в утомительную перепалку, ставшую привычной.
- Ты не хочешь трогать меня, как будто я омерзителен.
Он видел, как подозрительно медленно тень отделилась от него и устроилась на сидении напротив, она подобралась и скукожилась, как будто сумела отделаться и от своего обладателя в том числе. Слова, как же они умещались в словаре, когда вот сейчас он не мог найти ни одного подходящего. Речь шла не о чужих невидимых следах на лице, шее, плечах, руках и одежде напротив. Следы эти давно не имели единого хозяина, их как будто наносили случайно и мимолётно, словно такие штрихи не имели никакого смысла, а лишь дополняли картину. И всё же, он так же не сумел бы смотреть на картину и игнорировать вышеупомянутые пометки, оставленные другими исследователями.
Поезд выплюнул очередной сгусток пара. Мужчина напротив застегнул ширинку и выдал на несуществующем языке композицию, близкую к признанию в любви.
Фандом: Кембриджская четвёрка/пятёрка
Пейринг: Гай Бёрджесс/Энтони Блант
Рейтинг: R
Можно читать как оридж Он забросил вещи на полку привычным жестом и сам упал на сидении, уткнувшись взглядом в окно. Поезд тронулся, и вместе с ним тронулись и побежали его мысли, самой своей сутью стремясь обогнать поезд. Каждая из них бежала сначала медленно и нескладно, поскрипывая, когда он примерял иностранные словечки в умственном своём пространстве. Было удивительно простым и недоступным сложить лингвистическое два и два, умножить на скорость ударения языка о нёбо, поделить на размеренное дыхание и уснуть, мерно посапывая в купе. Поезд выдал струю пара, и он терпеливо разжал сцепленные пальцы. Дверь купе скрипнула, будто потягиваясь в игристом зимнем воздухе, помялась и отъехала. Рядом с его парой ног, вытянутых биссектрисой угла купе, присоединилась другая, которая неловким своим углом нарушала почти математическую гармонию его мира. Казалось невероятным, что любой человек, заручившись билетом, мог вот так просто связать свою судьбу с его судьбой на следующие три-четыре часа.
Он скользнул взглядом по случайному своему спутнику. В голове щёлкнуло переключателем о том, что вот, язык его родины плоский и не позволяет никакого рода. Немецкий же скользнул с новой чёткостью, ведь это был именно собеседник, спутник, юноша, студент, наверняка – также сын, брат или даже муж. Он вздохнул и отвернулся к окну: пялиться неприлично, а вот переливать несложные мысли с одного языка на другой весьма увлекательно, как будто подбираешь формулу для единственно верного ответа. Такие, знаете, когда нужно получить четыре с половиной, а там ты уж сам решаешь, с складывать тебе один и три с половиной или отнимать от шести полтора. Как будет полтора на этом языке? Ах, да, вот так, с придыханием. Ему работать здесь два с половиной года, два с придыханием, ведь это большая честь – преподавать за границей, смакуя каждое слово или спотыкаясь об иностранный предлог.
Собеседник его оказался на проверку то ли художником, то ли артистом, то ли искусствоведом: он ещё не дошёл до темы «Искусство», а словарь вместе с потрепанным разговорником покоился в чемоданчике. Собеседник между тем вешал на себя всё новые и новые слова, из чего он смог заключить, что перед ним сидел юноша, студент и кто-то ещё. По-английски собеседник не говорил. Он же не говорил по-испански, и немецкий будто повис между ними как невидимый трос, которые они временами дергали по очереди, надеясь получить обратный сигнал.
Вся эта картина казалась подобием, эхом сигнала, неудачной копией уже известной картиной, и потому у него на языке вертелось не слово, а неприятный осадок, какой бывает, когда хлебнёшь последний глоток кофе. Он поморщился и попытался скрыть своё неудовольствие, но вежливая фраза обернулась против него.
Собеседник предложил выпить то ли чаю, то ли вина, то ли какой-то алкоголь, так что он на всякий случай отказался, чтобы не усугублять собственное своё никчемное положение. Поезд качнул влево-вправо, он вяло куснул щёку и постарался лизнуть раненое место. Собеседник тут же скользнул по его колену рукой. Стало неожиданное неуместно, он стал шарить в памяти в поисках той самой фразы, но лишь вздохнул и указал на безымянный палец левой руки. Он не носил кольца, да и повода никакого не было, а всё же жесты никто не отменял. Собеседник усмехнулся и двинул рукой повыше, сминая клетку штанов.
Неужели можно было вот так просто отвернуться в чужую шею, коснуться чужого воротника и повести плечами? Стоило, право, как-то объясниться, но незнакомец лишь бормотал сплошные прилагательные из испанского языка, рука его давно пустилась в незамысловатое путешествие по его бедру. Стоило прекратить эту игру, но память податливо подкинула картину, как за собеседником хрюкнула щеколда купе. Рука сжала где-то повыше, о чём он затруднялся говорить даже на языке предков. С другой стороны, сложно было представить, что слово могло бы исправить их положение, ставшее вдруг горизонтальным.
Губы пустили влажную тропу по шее, и он поморщился – подобные ходы были ни к чему, вполне можно было обойтись без всех этих танцев и обжиманий в углу. Поезд неловко тормозил, и собеседник отпустил его штаны, глядя скорее недовольно, нежели вопросительно. Он пожал-подёрнул плечами и отвернулся, мазнув взглядом по часам. Близилась полночь, в соседнем купе звенела ложечка о русский стакан чая в подстаканнике на манер Кремля. Он вернулся мысленно к собеседнику, который сел меж его ног и смотрел ещё более недоверчиво, лениво расстёгивая рубашку и себе, и ему заодно. Пальцы пробегали от одной пуговицы к другой, появлялись всё новые слои одежды. Наконец, дошло дело и до штанов, и он окончательно потерялся при виде белизны собственного нижнего белья, кое чаще наблюдал в комоде, нежели на себе. В верхнем ящике, с блестящей ручкой… собеседник залепил ему поцелуем в губы.
Он холодный, руки его ледяные от уличного морозца, на пальто как будто отпечаталась чужая ладонь. От этой мысли собеседник перестаёт быть случайным, мысль утыкается в единственное слово, имя, игра прерывается. Он знал бы, узнал бы это имя, эти волосы, этот ужас ночи в купе множество раз, но выходит совершенно неуместно заявить о несостоятельности их общения. Он не знал больше, как называть человека над собой, потому как претворяться не было никакого толка.
- Уйди, ничего не выйдет.
- Всё же шло совершенно прекрасно!
Одна из рук просочилась ему под бельё, от чего стало щекотно и захотелось прикрыться одеялом, ещё спрятанном в раздаточный пакет.
- Нет, не надо. Очень глупо претворяться, будто мы не знакомы.
Вместо ответа его снова поцеловали, теперь глубже и напористее, как будто пытались с разбегу перепрыгнуть через забор. Он неловко пытался оттолкнуть знакомые, потеплевшие руки, которые почему-то хватались за него, за его одежду, пока губы складывались в привычное «О», обхватившее его член. Что за глупое слово, которое он вдруг знает как будто бы на всех языках мира! «О» забродило туда-сюда, отчего поплыли круги, но всё же было неуютно в купе, где, быть может, кто-то до них предавался вовсе не художественным утехам.
- Может, закончим дома?
Он и сам не уверен, что в сказанном был какой-либо смысл, когда его голос дрогнул и вытянулся дугой. Он сам не решился бы отделять тело над ним от собственного или измерять угол, наклон, ускорение… Ужасно неловко.
- У тебя всё затечёт и будет болеть.
Пара глаз сверкнула на него так, словно… будто… ах если бы он… нет, невозможно. Неимоверно хорошо, словно видишь редчайшие картины впервые, словно вся благодать утра навалилась и придушила своей томностью.
Нужно было куда-то деть руки, которые подрагивали и ходили ходуном самостоятельно, вне тряски поезда, вне покачивания купе и финального вздрагивания «о», превратившегося из заглавного в маленькое. Ложечка замерла, видимо, в том купе допили чай, и он поморщился от столь нехитрой метафоры, изобретённой разнеженным мозгом.
- Знаешь, ты мог бы и вернуть услугу. Я не требую ничего конкретного, мой дорогой, - краткая усмешка мазнула по алевшим губам, - но чрезвычайно невежливо быть эгоистом.
- Невежливо разыгрывать спектакль в общественном месте, - он поспешно заправил рубашку, застегнул жилет, оправил пиджак и уже готов был закутаться в пальто, когда его пальцы накрыла тёплая ладонь. Мысли снова тронулись, заскакали и грозились превратить поездку в утомительную перепалку, ставшую привычной.
- Ты не хочешь трогать меня, как будто я омерзителен.
Он видел, как подозрительно медленно тень отделилась от него и устроилась на сидении напротив, она подобралась и скукожилась, как будто сумела отделаться и от своего обладателя в том числе. Слова, как же они умещались в словаре, когда вот сейчас он не мог найти ни одного подходящего. Речь шла не о чужих невидимых следах на лице, шее, плечах, руках и одежде напротив. Следы эти давно не имели единого хозяина, их как будто наносили случайно и мимолётно, словно такие штрихи не имели никакого смысла, а лишь дополняли картину. И всё же, он так же не сумел бы смотреть на картину и игнорировать вышеупомянутые пометки, оставленные другими исследователями.
Поезд выплюнул очередной сгусток пара. Мужчина напротив застегнул ширинку и выдал на несуществующем языке композицию, близкую к признанию в любви.
-
-
04.09.2016 в 12:22-
-
04.09.2016 в 16:35